Интервью Павлу Дейнеке

С Юлей я встретился на Петроградской стороне, в ее творческой мастерской рядом с Князь-Владимирским собором. Взбираюсь с тяжёлым самокатом на пятый этаж без лифта. Распахнута металлическая дверь, от входа налево кухня, вся в тарелках итальянской майолики, и мойка в синих голландских изразцах. Комнаты расчёской идут одна за одной влево. По стенам прохода большие фото с выставки «Зая» и экспонат: как полочка для ключей, но в нишах плюшевые зайцы. Каждый — особый мужской тип. «Здесь целая коммуналка» думаю я о зайцах и о квартире.

«У меня долго жила мама», начинает Юля, оглядывая помещение. Привезла ее с Алтая, когда стало трудно. Она уехала в горы уже после шестидесяти и прожила там несколько счастливых лет. Мама в ту пору увлекалась учением Рериха, собирала единомышленников, «заряжалась энергией». Она — художник-оформитель, работает с текстилем здесь несколько ее работ. Вот большой кокон из верёвок, моя работа в её технике, задуманы две фигуры большая и поменьше, мама и дочь. Результат размышлений в карантин. Потом стало тяжело вдвоём и отправила ее на квартиру. В Петербурге мама переметнулась в православие, сейчас у себя на районе ходит в храм, и друзей там нашла. Юля показывает буклет о мамином творчестве. «Моя мама — человек ярких эмоций». На Алтае, несмотря на недовольство местных, отстроен музей её имени, в том числе ради туристов. Родители мои сошлись в зрелом возрасте, сознательно нас растили с братом, но были очень разными людьми. Папа управлял производством, был спокойный, мудрый человек. Я скорая на руку, могу делать несколько дел сразу — это от него.

А здесь у меня будуар. Показывает кровать, рабочий стол художника с книжными полками, безделушками, шкатулками и рисунками на стене. Не люблю сидеть, люблю лежать. И гостей тут принимаю.

В последней комнате небольшое окно. Вид: от мусорных баков во дворе-колодце до шпиля Петропавловской крепости над крышами. На стене расписные кирпичи — остатки инсталляции с выставки «Керамика в пейзаже». Юля говорит, что неохотно расстаётся с изделиями, готова хранить их до последнего и даже задумывает их, прикидывая, где в интерьере мастерской они разместятся. «Но место уже заканчивается!» сокрушается Юля. «Я к выставке на Елагином купила ангельские крылья, прицепила их на студентов и попросила играть (кирпичи это костяшки домино). Люди ходили вокруг и вовлекались. Я люблю провокации, и пришла в восторг, когда не зная что я — автор, у меня спрашивали: «а где купить такие? Нам сказали, что играть можно только с крыльями».

Вот незаконченная работа для очередной выставки в Штиглица «Квадратный метр». На полу квадратные глиняные пласты с царапинами, пирамидками и пластинками как у шляпки гриба. Располагаемся на кухне и принимаем официозный вид:

П.Д.: Расскажи о себе
 
Ю.К.: Я родилась в закрытом городе «Красноярск 26», он создавался в 1950-е по проекту Л. П. Берии. До сих пор там хранятся радиоактивные отходы, там было военное производство, обогащали уран. Сейчас там производится вакцина Спутник-V. Город планировали целиком строить под землёй, но построили только огромный подземный завод, существующий до сих пор, как закрытое предприятие. Уран там, вероятно уже не обогащают, но хранилища остались. Когда мы были уже взрослые отец моей подруги, теплоэнергетик, рассказал, что весь наш город в то время обогревался водой, которая охлаждала атомный реактор. И теперь я шучу, если ночью встаю, то свет включать не надо. Во времена талонов у нас было спецобеспечение, горожане возили друзьям и родным колбасу, сгущенку, финские костюмы и прочий дефицит. Там рядом р. Енисей, по нему финны сплавляли лес, через них поступали редкие товары.

Как я уже начала говорить, мама — художник, папа — инженер. Люблю вопрос «как ты стал художником»? Потому что лично меня по началу заставили. Пока я не поступила в училище в Красноярске, рисовать для меня было самое ужасное занятие. Помню ревела постоянно, т. к. мама в какой-то момент поняла что из меня ничего не получается. Мы были в городе Туапсе, она поставила передо мной плетёную босоножку и сказала: «рисуй». Мама отдавала меня в разные кружки: музыка, математика. И ей говорили, что я талантливая, но не усидчивая. Никаких особых способностей я не проявляла. Но, так как она художник, то куда ещё… У нас открылась художественная школа, и я пошла в неё и там меня кто-то похвалил (!) мне тотчас захотелось туда снова. Мама меня только упрекала: «ты не стараешься», «это не так», «ты рисуешь не то» ине хвалила никогда.

Потом я уехала в Красноярск и поступила в училище. Там-то мне понравилось атмосфера. В Петербурге живёт мамин брат и я загорелась идеей поехать сюда. Сначала просто на разведку, не закончив училища. При помощи своей подружки, секретаря ректора (или как эта должность раньше называлась) выкрали мои документы из сейфа. Приехав я попыталась, но не поступила с первого раза и стала заниматься у Мосевича[1] и Казакова.

[1] Станислав Петрович Мосевич родился в Казани в 1937 году, с 1946 года живёт в Санкт-Петербурге. В 1963 году окончил Институт живописи, ваяния и зодчества им. Е. И. Репина. Преподает живопись с 1964 года, с 1974 — на кафедре общей живописи в Высшем художественно-промышленном училище им. В. И. Мухиной (Академии Штиглица). С 1991 года — член Союза художников России. Работы Станислава Мосевича находятся в музеях г. Бостон (США), в частных коллекциях России и Польши.

П.Д.: Легендарные учителя…
 
Ю.К.: Да. И всё… с этого момента у меня с искусством начала складываться любовь.

П.Д.: Педагоги сыграли роль или Петербург тоже?
 
Ю.К.: Всё сразу. У меня есть воспоминание из детства. Мы с мамой побывали на Юге, потом поехали в Москву, далее в Петербург. Москва была высотная, шёл дождь и мне было нехорошо. приехали в Петербург, в Петродворец, взошло солнце! И я запомнила Петербург как радостный солнечный город (смеется). И когда, учась на втором курсе, я выполняла задание «Пушкин в Петербурге», то нарисовала композицию в ярких тонах рыжего и красного. Мне сказали:
— "Юля, что ты нарисовала, это же не колорит Петербурга!".
— "Почему?"
— "Ну, он не такой, он неяркий, сдержанный…"
— "Знаете, вот у меня в городе, где одни девятиэтажки стоят, действительно неярко. А Петербург для меня сплошная театральная декорация, как же не ярко!?"

В общем, так я занималась два года… поступила только с третьего раза. Так как в первый раз я приехала совсем не готовясь, подала документы скорее из любопытства и меня зацепило. Еще оказалось, что Казаков (преподаватель рисунка) был другом моего дядюшки. Казаков меня устроил к Мосевичу. Тот же Казаков на первом уроке долго молчал, смотрел на наши рисунки, подошел ко мне и сказал: «пропорции видишь, рисовать будешь». У Бориса Борисовича было много нюансов, но я считаю его выдающимся учителем. Он учил без слов, подходил и мычал, водя рукой по рисунку: «м? М-мм, м! Поняла?» И ты: «угу»!

П.Д.: Знаю много учеников Казакова, они с придыханием вспоминают его

Ю.К.: Да, к примеру мой приятель художник Андрей Горбунов, работающий по-соседству, тоже считает Казакова своим учителем. Мосевич тоже перевернул мне голову. Сейчас студенты страдают от его преподавания, говорят «он ломает» ученика. Может он стал пожилой и более раздражительный. А мне кажется, это не так, тебе дают разные школы, ты учишься и потом имеешь право выбрать, хочешь ты так или не хочешь. Если я сейчас начну писать, то не буду делать это в школе Мосевича, в его методике. Но он учил видеть соприкосновения, организацию пространства, внутренние связи в композиции и прочее, что мне очень понравилось, это целая философия. Это здорово перевернуло моё воззрение на живопись, вывезенное из красноярского училища. Поэтому восприми любую школу, а потом возьми оттуда зёрна того, что понравилось. Не понимаю как такое может сломать! Ведь и в школе сначала проходишь все предметы и потом выбираешь куда идти.

П.Д.: Мосевич тоже обучал мычанием?
 
Ю.К.: Нет! Он как раз объяснял свои взгляды, приносил наглядные пособия. Мне запомнилась соединение православной иконы, импрессионистов и Сезанна, линия и цвет. Для меня это была фантастика. То он показывает икону: «смотри как организованно пространство, перспектива». То принесёт натюрморт Сезанна: «смотри какие касания предметов». Да простят меня педагоги в Академии, но я считаю, что живописи и рисунку я научилась до поступления, в эти два года.

П.Д.: Не первый раз такое слышу. Почему так складывается?
 
Ю.К.: По-разному бывает. Я работаю в Академии, у нее есть плюсы и минусы, но я не хочу выносить сор из избы. Удали это всё потом…

П.Д.: Но и я люблю Академию, переживаю за нее. Мне корень проблемы видится в "неприкаянности" студентов. В институте Репина, например, ребята подчиняются одному мастеру все годы обучения, это создаёт прочные межличностные связи. Он за них в ответе, но и ребята настраиваются. А в Штиглица мы ходили как в школе из кабинета в кабинет, каждый раз к новому учителю.
 
Ю.К.: У Мухи совсем другая учебная задача была изначально, воспитание художника на производство, дизайнера и прикладника. Недавно прочитала книгу Готфрида Земпера «Практическая эстетика», полагаю его идеи легли в основу нашего училища (изначально Центральное училище технического рисования барона Штиглица, ЦУТРбШ). Книгу эту принёс Илья Палагута. Мы у себя на кафедре её с рук на руки передавали. Интересная. В связи с этим иногда думаю, может верна современная западная система, когда в высшей школе ученик выбирает несколько специальностей сам, составляя так учебную программу.

П.Д.: Мои европейские знакомые не все довольны болонской системой

Ю.К.: Наша выпускница-магистр Юля Белова-Вебер сейчас учится в Вене, взяла себе класс скульптуры и курс книжной графики. Хотя, она уже имеет базовое образование художника, интересно увидеть результат ее учебы там. А мы так и остались при старой системе. Наши преподаватели, — Казаков, Мосевич, Пуко, Сажин — заканчивали институт Репина, но приходя к нам они настраивали свою методику под наши задачи. Мухинская система отличается от других, ты учился и сам понимаешь. Для художника на производстве рисунок и живопись только часть необходимых навыков. И мы даём еще очень много всего. Технология в той же керамике это и фарфор и фаянс, физика и химия.

П.Д.: Уже было немного, но расскажи о влиянии семьи на творчество

Ю.К.: Да я уже почти всё рассказала. Я безумно благодарна маме за то, что она подарила мне эту счастливую жизнь в творчестве. Мне интересно жить!

П.Д.: А у тебя были идеи пойти в другом направлении?

Ю.К.: Нет. Но и не было особого фанатизма в мечте стать художником после школы. Это появилось гораздо позже. Когда я училась в училище, девочек там было очень мало, были в основном взрослые дядьки очень сильные в своем деле. Например, мой друг оставшийся там учиться, когда потом поступил в институт, уже на втором курсе стал преподавателем на своём же факультете. Оттуда многие пошли на интерьер и я туда очень хотела. Но глядя на своих однокашников-мужчин, я сомневалась в своей способности быть как они. И решила взять форму помельче. Хотела ещё на текстиль поступать, раз интерьер мне казался желанным, но неподъёмным. Когда же я в 1993-м приехала в Петербург, мне рассказали, что кафедра керамики самая сильная, там классные педагоги и так далее. И я определилась. Конкурс тогда был семь человек на место, один из самых больших.

П.Д.: Ты преподаёшь?

Ю.К.: Сейчас стала, но я скорее помогаю преподавать. Я осознанно избегаю этой участи, мне хочется иметь больше свободного времени. Стараюсь делать то, что хочется. У меня есть ремесло, которым я зарабатываю деньги и они мне нужны, чтобы сделать всё, что я хочу в области творчества. Творчеством я деньги не зарабатываю. Мне хочется ни от чего не зависеть. Преподавание занимает кучу времени и умственных сил. Из всех кого я знаю редко кто может совместить творческую работу и преподавание. Сейчас и число студентов резко возросло, группы стали по шестнадцать, двенадцать человек. Когда мы учились в группе было человек шесть, каждому доставалось больше внимания. А сейчас идёт поток, общаться со всеми психологически накладно. С каждым твой мозг задействован и это высасывает силы. Трудно потом прийти домой и ещё что-то делать. Я люблю и уважаю всех коллег, но скажу: многие из них буквально мечтают иметь свободное время, которое они смогут посвятить творчеству. Сейчас они всех себя, всю энергию и идеи, выкладывают на детей. Для творчества же нужно не только внутреннее спокойствие, но и меньшая погруженность в учебный процесс.

П.Д.: А можно просто делать что хочешь и это продавать?
 
Ю.К.: Наверное можно. Во-первых, я пока делаю, люблю-люблю, а потом мне жалко расставаться с вещью, я с ней срастаюсь. Во-вторых, хочется уже продавать за достойную цену. И я хочу понимать, где моя вещь будет жить и зачем. Это как ребенка пристроить, можно только в хорошее место. Есть, конечно, разные художники, но порой потребность общества формирует то, что ты делаешь. Чтобы продавать надо чтобы людям нравилось. Люди хотят милое, приятное, греющее душу. А я ну очень не люблю «милоту»! Я не хочу делать то, что будет нравиться людям, но хочу, чтобы им нравилось то, что я делаю.

Пусть будут три, четыре человека, которым нравиться моё творчество. И я буду понимать, что это мои люди и знать о чем с ними говорить, и они будут говорить со мной на одном языке. Стоит только задуматься о сувенирной продукции, ведь она больше всего продается, как немедленно возникает желание понравиться, угодить. И вот этого я не хочу принципиально. Я хочу быть честной с собой, делать то, что нравится мне. Я и так много всего умею, что людям нравится: делаю майолику, расписываю камины у Александра Васильевича Олейника уже лет 10−15. Это моё ремесло, я его люблю и делаю это хорошо. Сейчас даже мне самой нравится как я это делаю, видимо вышла на пик способностей. Но отношусь к этому как к ремеслу.

П.Д.: Помню, Олейник мне рассказывал, как в 90-е бандиты и посадили его в остывшую муфельную печь, закрыли крышку сверху и он там сидел пока коллеги не вернулись

Ю.К.: И еще узнавали у него: «при какой температуре человек сгорает без остатка…» жестокие годы были.

Так вот о преподавании: я обожаю Академию, люблю студентов, веду первый курс, мне безумно нравится. Но кажется преподаватель из меня не очень и вот почему: когда у студента есть идея и он ее показывает мне, я тут же додумаю за него и потом заставлю хорошо сделать. Когда Димка преподаёт (Дмитрий Ильинский), он может бесконечно говорить: «ну, ты подумай». Он ждёт пока студент сам «нащупает и родит». А я тут же рисую ещё пять вариантов, сама с собой советуюсь который лучше, выбираю и утверждаю его. То есть из любого эскизика я довожу готовую работу. И это неправильно.

Сейчас я созрела к преподаванию, мне это нравится. И я уверена в себе, знаю как много могу дать знаний и навыков, у меня большой практический опыт. Но по-прежнему рядом со мной все мои педагоги и я понимаю, что они гораздо больше меня знают и умеют. И поэтому тоже не хочу уходить с головой в преподавание. К тому же надо методички писать…

П.Д.: Вопрос для семейных, хоть и не актуален, но задам его: хотела бы ты чтобы твои дети стали художниками?

Ю.К.: Да, не актуален. Но из опыта и примеров знаю, что если становятся, то и хорошо. К своим студентам я отношусь как к детям. И в одном я строгая: «если ты не хочешь стать художником, зачем ты сюда пошёл?», «Пришёл, учись». Заставить быть художником невозможно, в нашей профессии нужно не только трудолюбие, но фанатизм. Если его нет, то ничего и не будет. Конечно, расхолаживает тот факт, что мы уже не художники для промышленности, потому что промышленности в стране фактически нет. И в нашем деле не заставишь гореть, а гореть надо. Тебе говорят: делай вазу или изразец, и что? Сейчас дети идут в Штиглица после школы, это нехорошо, они не сформированы. Они ориентированы на вопрос: что надо сделать, чтобы получить оценку «отлично»? А тут им надо внезапно думать самостоятельно, что вообще-то не воспитывается школьной системой тестов. Они ждут, что ты им выдашь несколько вариантов ответов, как говорят мои коллеги у кого есть дети-подростки, и они будут выбирать. Ждут набор правил, вариантов, которые можно заучить и тогда все будет хорошо. А в творчестве главное — фантазия, как ей научить? Увы, это скорее врождённое свойство.

П.Д.: Откуда ты черпаешь информацию?
 
Ю.К.: У меня плохая память и я этого стыжусь всю жизнь. Мне кажется, что я недостаточно эрудирована. Хотя я много всегда смотрела, слушала, у меня быстро всё выветривается. Но, у меня есть талант: я люблю людей. И для меня они источники информации. Не помню, кто сказал, но люди для меня как книжки: какую-то прочёл, восхитился и хочется захлопнуть, а какие-то есть интересные и я их перечитываю-перечитываю без конца и каждый раз нахожу нечто новое. Так что я люблю людей и если прочту книгу, то быстро забуду, но буду помнить что и как мне про неё рассказал живой человек. Я эмоционально реагирую на рассказы. Я часто влюбляюсь в людей, на меня обижаются за это друзья. Вообще, я никогда никого не выбрасываю из своего сердца, но когда влюбляюсь, то все мои мысли заняты одним человеком. Близкие друзья знают, что препятствовать этому бесполезно. Стоит только жизни устояться, как мне срочно нужна «свежая кровь» и я снова нахожу интересного человека, снова щелчок и всё по-новой. Черпаю от них не обязательно знания, но и повадки, навыки. То есть они мне интересны для изучения, буквально. Мне интересно чем человек живет, что его интересует и так далее. Так открываю целые миры, обалдеть можно. Сейчас, с возрастом, это бывает реже и потребность стала меньше.

Если говорить о людях в моей профессии, то я роюсь в социальных сетях, ищу там мастеров, смотрю их подписчиков. Вот ты стал этот проект делать (langzame gesprekken), а я сохраняю в закладки в Instagram понравившиеся мне работы других художников, создаю альбом и хочу его студентам передать. Не подписываюсь на аккаунты, так как невозможно все посты от человека смотреть, но беру то, что понравилось. За несколько лет собралась большая коллекция. И я туда заглядываю, в том числе когда говорю со своими друзьями-керамистами. Например, пришла Надия Миниахметова недавно, хочется ей эмоционально подпитаться, а я ей "а давай покажу свою подборку?". Она: «Юля, отчего ты мне НЕ шлёшь эти картинки!?». Другие удивляются: «где ты это берёшь! Почему у меня в ленте такого нет?». А я и не знаю, может алгоритмы не предлагают. И мне интересно нести это студентам, ведь они мало чем интересуются, пока им не покажешь.

П.Д.: Вероятно студентам-первокурсникам не хватает опыта и знаний где искать?

Ю.К.: Ну, может быть. Но мне даже интересно устроить такой проект «покажи свою подборку»! Но мне еще интересно вживую обсуждать кому что именно понравилось. Ведь в одной и той же картинке каждый своё видит. Сам порой что-то не заметишь, а для меня важны детали: фактура, носик у чайника и пр. Кстати так у нас происходит с Димкой Жуковым с которым я дружу. Когда он приезжает, у нас постоянные прения «за искусство» происходят. Он мне показывает свои подборки из интернета, может он меня и научил, потому что он делает много их. Даже распечатывает на бумаге, обвешивается ими, когда горит какой-то темой. По-разному видимо рождают работы мужчины и женщины, у вас, мальчиков сначала идёт накопление, собирается-собирается материал. Не знаю, у всех ли у вас так? А у меня когда идея появляется, я хожу и жду пока пройдёт. Жду пока отпустит, ведь если можешь не делать — не делай. Но если она продолжает свербить больше месяца, понимаю: «надо делать». Потом порисую и еще что-то, начинается процесс и я жду пока она родится. То есть я не накапливаю материал, и не начинаю смотреть примеры. Я отпускаю процесс на самотёк. Вдруг в какой-то момент образ произведения появляется целиком перед глазами. И тогда понимаю, что выхода нет, садишься и делаешь. В процессе и материал вносит поправки. В общем, если идея не прожила вот этот месяц, улетела, значит не суждено.

П.Д.: То есть идея должна проявить настойчивость и тогда она воплотится?
 
Ю.К.: Да.

П.Д.: А где ты обжигаешь свои изделия?

Ю.К.: Здесь мощностей для этого нет. Обычно в других местах работы: в Мухе, у Александра Васильевича. Кстати, вот ты говоришь «педагог», а я не люблю быть на месте, люблю когда много мест работы, метаться между ними. Опять же, пример короновирусного года, у нескольких людей спрашивала о планах, говорили «сейчас-то мы наделаем дел!». Но не тут то было! И никто ничего толком не сделал. И только когда я опять вернулась к своей жизни между тремя работами в разных концах города, между которыми я как белка в колесе без единого выходного, и вот в этот момент приходят идеи, накрывает желанием творить. От такого наплыва в последние недели хотелось уже сесть плакать оттого, что я не успевала всего. И все идеи ко мне приходят когда я иду. Мне для мышления надо физически шагать, перемещаться. Так, летом я люблю ходить отсюда до Мухи. И идеи редко приходят, если я сижу готовая рисовать с блокнотиком.

П.Д.: А во сне?

Ю.К.: Нет, во сне не приходят идеи. У мамы такое бывает. На ходу у меня в голове все «тараканы» приходят в движение и я концентрируюсь. Муха для меня это активность, дети, коллектив, почти семья — всё любимое. Она даёт мне эмоциональную подпитку. Но я обожаю работать и у Александра Васильевича, потому что для меня это умиротворение, для меня роспись это ремесло за которым я могу не думать, и я слушаю в процессе лекции, аудиокниги… так что для меня эта точка в рабочем расписании удивительно информативная. Еду туда как на отдых. Иногда говорю ему: «Александр Васильевич, я к Вам отдыхать. Когда там? Скорее бы уже новый заказ». Люблю моменты, когда я сяду, книжку свою начну слушать и погружаюсь в себя.

П.Д.: Есть ли у тебя в жизни люди-ориентиры?

Ю.К.: Мы с друзьями спорим: я считаю, что зависть это хорошее качество. Но хорошая зависть, «белая». Никогда в жизни ни от кого не фанатела, но мне всё время кажется, что я хуже кого-то и хочется стать лучше. И вот таких ориентиров у меня очень много. Среди моих друзей у каждого есть качество на которое я ориентируюсь. Есть подруга Лариса, трудолюбивая до чрезмерности. И вот я понимала, что она имеет то, что имеет благодаря трудолюбию. Моя подружка Юля Репина для меня ориентир почти во всём (если она это прочитает, она меня убьёт): знает кучу языков, занимает прекрасную должность, успешная, лепит, путешествует по миру, так много всего успевает! И она всё время считает что еще в чем-то плоха. Живёт сейчас в Германии. Однажды с коллегами керамистами она поехала в Индию, более активная коллега Катя общалась с местными, а Юля стеснялась и молчала. Но после симпозиума одна индийская коллега пишет в блоге: «были две русские, одна очень активная, вторая тихая, но когда она заговорила в последние дни, у нее оказался великолепный английский!». Вот у Юли, кстати, очень напряженная работа, но она приходит домой и лепит, утром встаёт и лепит и мне её не догнать!

Я себя не считаю сильно одарённой, но я считаю, что всё, чего достигла я взяла трудолюбием. Нужны мозг и фантазия, масло в голове должно быть. Конечно, по-разному случается, кто-то берёт через мозг, кто-то через руки. Я из вторых.

Есть у меня в творчестве личный ориентир. Хоть надо мной посмеиваются, но я сейчас ушла от изобразительности, она мне не интересна больше. Мне интереснее абстрактные формы потому что мне кажется они более информативны, чем картинка, которую «увидел и понял». В абстракции гораздо больше фантазии, чувственности, информации.

П.Д.: В истории искусств бывало маятник шатался от изобразительности к орнаменту, так же у тебя?

Ю.К.: Во всяком случае в сторону от прямой сюжетности. Может она и вернётся, но сейчас мне интересно другое. Вот есть в моей натуре качество, которое я называю структурность, нечто противоположное тому, что называют живописностью. Например у Маши Кошенковой есть лёгкость, эмоциональность, спонтанность. У меня этого нет, я человек чёткий, но всю свою жизнь завидую людям способным на спонтанность! И я всю жизнь пытаюсь это качество в себе взрастить усилием воли! И вот сейчас взялась делать работу к выставке «квадратный метр», она будет называться «Три стадии ожидания» и думала, что у меня получится «ожидание, хаос и усталость». А вышла опять структурность, квадрат на квадрате — я очень расстроилась, коллеги надо мной смеялись. Лепила-то я с упоением, мне было здорово, работала держа картинку все время в голове. Но когда стали видны первые результаты, стало ясно, что натура взяла верх. Поэтому когда я подводила людей посмотреть на мой «Хаос», они погибали от смеха. Конечно, работа все равно удалась (тьфу-тьфу, она ещё не обожжена), она будет красивой. Но я не достигла поставленной задачи. И вот таких творческих задач у менякуча.

Из людей-ориентиров… я сейчас редко люблю художников-керамистов, но увлечена Анной Вензель (Anne Wenzel).

П.Д.: Над чем ты сейчас работаешь, и что хочешь попробовать?
 
Ю.К.: Я человек цикличный, но меня всегда клинит одной темой надолго. Вот тема подушек длилась несколько лет.

П.Д.: Кстати, почему подушки?
 
Ю.К.: Я уже не помню. Наверное была идея о контрасте мягкой подушки и твёрдой керамики, но потом это забылось. Потом возникла тема яйца, потом тема французского парка. И тут я начала работать с бумажными массами фарфора. Этому поспособствовало то, что Олейник, переезжая с одного места на другое, подарил мне шестьсот килограмм стройфарфора.

П.Д.: Царский подарок!
 
Ю.К.: Да. И он до сих пор не кончился. Потом нашлась бумажная масса, мне понравилось из нее лепить. Оказалось, что когда это высоко прожимаешь получается интересная фактура. Сейчас у меня новая «болезнь», видимо ещё на несколько лет — стекловолокно. Три мои удачные работы со стекловолокном сейчас в Мастерской Аникушина на выставке «Здесь могло быть ваше название». Пойдём я лучше покажу. (перемещаемся в соседнее помещение). Вот здесь пробники стекловолокна и базальтовой стеклоткани. Особых технических секретов у меня нет, проклеиваю слои фарфоровым шликером и они спекаются под 1200 градусов.

Готовлю декоративные рюмки на "День керамиста" в Штиглица. (показывает необожженные изделия напоминающие рюмки и стаканы скрученные из ткани, пропитанной клеем, понимаю, что это стекловолокно. Края рваные и острые). В обжиге должно стать прозрачным. Пробую: кремниевое мне не очень понравилось, базалтовое лучше. Видишь, мне не важно острые края или нет, можно пить из них или нет, преследую свои цели. Надеюсь, что в обжиге волокно и фарфор спекутся и черепок будет прозрачным. Если мне скажут «сделай практичное» я сделаю, но это не будет Юли Клоповой вещь, понимаешь!

У меня зреет новый проект «Время цвета изабелин». Знаешь что такое изабелин? Термин используют в мастях животных. Жила-была королева Изабелла испанская, чей муж-король ушел на войну, надеясь на быструю победу. И она объявила: «пока муж не вернётся с войны, я свою рубашку не сменю». В общем, муж воевал три года и рубашка потемнела от грязи. И вот этот цвет грязного белья королев называется изабелин. И мне нравится в этой истории буквально всё. И то, что это цвет ожидания, королевской покорности, чувства неопределённости. Здесь есть и смирение. Так мы на самоизоляции сидели и ждали, не зная сколько это продлится. Вещи из стекловолокна пойдут на выставку «Время цвета изабелин».

П.Д.: Ты ориентируешься на себя, тебе не важно нравятся многим?
 
Ю.К.: Да. Но это сейчас, наверное, так сложилось.

П.Д.: Такие авторские изделия продаются или возвращаются из галерей обратно?
 
Ю.К.: Наверное они продадутся, но ко мне никто специально не подходил и не предлагал купить. Начинали было задавать вопросы про панно «квадратный метр» и другие вещи. Но я видимо называю не ту сумму. Для многих неясно из чего складывается стоимость, люди не ожидают такой цены, а я свой труд уважаю. Адекватных предложений не поступало, и я не расстраиваюсь. Эти вещи я сейчас не хотела бы продавать, так как хочу сформировать из них большой проект. Другие, те же подушки, продавались, но я уже забыла то время, видимо я живу настоящим.

П.Д.: Что за скульптура под столом? Похожа на Диму Жукова, это его?
 
Ю.К.: Да, жуковская. Он дал мне ее на хранение, а я ее распаковала и сказала, раз не забираешь, значит будет частью моей экспозиции. Работа называется «Космический ворс». С Димой дружим много лет, дискутируем. Он много сделал для меня, вдохновляет меня, заряжает энергией: «Клопова, кто будет двигать искусство если не мы!?». Подталкивает делать новое, выставляться. Димой я восхищаюсь. Он осознанно не работает на заказ и живёт своим творчеством. Это тот человек, который продает свои проекты, он сам себе режиссер и менеджер одновременно. У него есть коллекционер, который его покупает. Дима прописывает проекты, убеждает людей дать ему денег на этот проект и потом на это живёт и работает. Его принципиальная позиция не размениваться на халтуру, на заказы. Он себя любит, ценит и уважает. Он из тех, кто если не будет работать, сдохнет. Дима Жуков из всех моих знакомых ближе других к идеалу «настоящего художника».

П.Д.: Чем запомнилась самоизоляция 2020?
 
Ю.К.: У меня было много работы, особых перемен не заметила. Был срочный заказ на расписную плитку, много одинаковых штук. Разве что коронавирус научил меня работать в своей студии (раньше расписывала там же где обжигаю). Соорудила столик и работала в режиме встал-сел, встал-сел с утра до вечера.

П.Д.: Как организовывала физическую активность при сидячей работе? Выходила на улицу?
 
Ю.К.: Во-первых я никогда так долго не работала в помещении как в карантин. Я же всегда раньше бегала, и тут поняла, что больше так не могу. Сначала стала ходить по улице Красного курсанта туда-сюда, за что ее нежно полюбила. Первое время в маске, ведь тогда все очень боялись. Потом я стала ходить на Петровский остров, потом дошла до Крестовского. Потом в какой-то месяц я стала вставать в восемь (я вообще рано встаю, но в коронавирус стала позже вставать), в девять уже выходила, шла до "Тарелки" (стадион Зенит-арена), приходила обратно. Это двенадцать километров! Приходила и садилась работать. И мне это очень нравилось, по дороге я увидела старое здание бывшего пивного завода Бавария, обалденно красивое и я испугалась, что его разрушат, но прогуглила что нет и успокоилась. Потом стала туда друзей водить. Но это только пока надо было дома сидеть. А сейчас вернулся режим, когда мне после работ лишь бы до дома доползти. Тонус с возрастом уходит, это большое страдание, уставать стала гораздо быстрее и это раздражает. Но драйв вернулся. Активная фаза жизни началась.

П.Д.: Вопрос про студию… мы по ней уже ходим. Расскажи о чем еще не успела.
 
Ю.К.: Вот, у меня стена с дипломами и достижениями, как у стоматолога. Это еще не все, но есть и важные. Вот из Китая, о том, что мои изделия хранятся в музее города Цзыбо. Я люблю ездить на симпозиумы и мне нравится, приехать туда, где собрались такие же ударенные на всю голову, с кем безумно уютно. Во Франции в Салерно наша работа тоже хранится. Грамоты об участии в петербургских выставках на Елагином здесь не все, их еще пачка лежит. На этой стене рисунки и холсты посвящённые мне. Я люблю когда мои друзья рисуют меня. Это работа мамы, это Ольги Долженковой, Ларисы Ивушкиной, это не относится ко мне… вот эти тоже ларисины работы, остальные вроде бы мои.

Это меня девочка писала, когда мне было лет семнадцать, а ей было шестнадцать. Представляешь как писали в шестнадцать лет! Был конкурс вроде «алё, мы ищем таланты», она была вундеркинд и училась при Суриковском училище в Москве в школе интернате, потом приехала обратно и написала меня. Так получилось, что у меня здесь был пожар, тяжелое было время для меня, и эта работа выжила потому что на ней лежал альбомчик.

П.Д.: Значит это не портрет в зеркале?!
 
Ю.К.: Да, все так думают. Здесь работы сделанные под впечатлением от китайского художника Цай Гоцян, который рисует порохом и разными другими способами.

Это вещи периода моего увлечения Барокко, когда лепила деревья. Отправной точкой был французский парк, а идея в том, что такое садоводство это сплошное насилие над природой. И по прежнему я пыталась рушить структурность, свойственную мне. Все работы периода барокко у меня сделаны из двух модулей. Кроны, стволы, если присмотреться заметишь. Для этой выставки возникла идея барочного стола и меня попросили его украсить, а я не смогла отказаться. Куратор, Света Кузнецова, бросила походя: «Юля нам несколько работ слепит». А если в мою почву попадает нечто, оно там множится. Вот я четыре формы и слепила, теперь люблю их. И вот это тоже люблю (поворачивается в сторону полки с керамическими чайниками). Но я прыгаю с мысли до мысли.

Сначала красивую историю. Скажи, что тебе это напоминает?

П.Д.: не знаю. Смотрю на керамическое сердечко покрытое неровной белой глазурью, большой сувенирный пряник висящий на стене.

Ю.К.: Это «коровьи розы». Как-то была у мамы на Алтае, ходила по деревне и там столько этого говна, оно такое красивое! Такие фактуры на нём, я ходила и фотографировала его, а мама шла рядом и повторяла: «ой Юля, деревенские сейчас с ума сойдут». А у меня прям слюни до полу, оно то так растрескается, то эдак ляжет. На фотографировала кучи этого. Потом шли годы, как я тебе и рассказывала, идея жила внутри, я пыталась про неё забыть. Даже фотографии не пересматривала, просто сидит и сидит это говно у меня в голове. И я решила сделать на "Керамику в пейзаже" вот эти «коровьи розы» выставить их в траве. Задумала лепёхи с дырками: вставлю туда живые розы! Но что делать, надо где-то брать коровьи лепёшки! И я звоню Диме Жукову: «Дима, у тебя там коровы есть»? Он мне: «приезжай»! У нас о ту пору на кафедре как раз Петрович работал, технолог (Иван Петрович Козицын), который запустил там 3D станки и прочее такое. И вот нужен виксинт, а иначе как с говна форму снимать? Спрашиваю своих, а как мне его купить. Не могу же я сказать: дайте мне виксинт чтобы с говна форму снимать, как-то не комильфо. Мне: «ну скажи, с глины…» Хорошо, купила виксинт. Приехала к Жукову, а у него там всего пять коровок, выбор не как на Алтае. И вот мы взяли оргалит, лопату, подкопали один экземпляр. Жалею, что нет фотографии, была осень, очень красивое время: желтеющее поле травы, Жуков идет весь русый как викинг сквозь высокую траву и держит над головой оргалит с лепёшкой. Сосед кричит: «Димка, чего там несешь?» А он ему: «говно!». «Шутишь?». «Нет!» В общем, у него я сняла виксинтовую форму с субстанции. Приехала сюда и думаю: ага, ведь модель усохнет, будет непонятно, что это коровье, усадка же у глины в обжиге. Иду к Петровичу: «можешь увеличить форму ровно на пятнадцать процентов»? А он мне: «да легко, у меня программа специальная есть». И вот он мне эту лепёху отсканировал в 3D сканере, сделал объемную модель и с учетом усадки вырастил ее на 3D принтере! То есть в этой лепешке новейшие технологии керамиста! И потом я их отминала в форму, играла с материалами, глиной, фарфором. Тогда еще была студенткой Ирка Разумовская, я и не знала кем она станет. На говно же надо наступить… и я позвала её: Ирка, наступи! Так что у меня там в чемодане лежит оттиск ноги Разумовской. Их у меня много, одна здесь, другие в чемоданах. У меня всё в чемоданах.

Чемоданы — тоже моё увлечение. В них хранятся работы. Я их не покупаю, стала собирать, потом мне их несли. Находила я чемоданы и во Франции. То есть я их не на помойке нахожу. Пожар, конечно, меня избавил от большого числа вещей, в том числе от книг, моих работ и чемоданов. Хотя некоторая керамика после пожара стала даже лучше…

П.Д.: как случился пожар?

Ю.К.: В 2012 году загорелся обогреватель. Кстати, в очаге пожара лежал как раз чемодан с кирпичами-домино. И я вбежала, ужас! Прогорела дыра в полу в нижний этаж к соседям. Спасло отсутствие вентиляции, без доступа воздуха огонь тлел и не перекинулся дальше, пламя появилось только когда дверь открыли (дорогие читатели, выключайте электроприборы, уходя из дома!). Соседи не стали ругаться, они же меня и отпаивали, приводя в чувства. Я всё им починила, возместив ущерб. Обрела много новых друзей, так как на ремонт собирали деньги всем миром, это превратило самый страшный момент жизни в один из лучших, потому что я не ожидала такого внимания и заботы от сообщества.

И вот я врываюсь в погоревшую студию, меня интересовали только вещи типа паспорта, документов. И вижу пожарного, который держит чемодан с "кирпичами". И я кричу: «не бросайте! Там искусство!». Про себя же думаю: если бы он открыл и увидел что за искусство в этом тяжеленном чемодане… кирпичи! Кажется тогда я первый раз назвала свои работы искусством.

П.Д.: Расскажи о чайниках

Ю.К.: Это был долгий проект, здесь остатки в него не вошедшие. В Шанхае владелец сети дорогих ресторанов каждый год собирал новую коллекцию авторских чайников, мы каждый год посылали ему несколько штук на тему восточного календаря «бык», «заяц» и прочее. В Шанхае из этих работ выбирали несколько лучших, и потом проходила выставка и отобранные работы покупали. То есть был приработок и сатисфекшн. Там была история: так как я все время просила подружу Юлю Репину писать мне тексты для сопровождения изделий, в один год, когда у меня получились неплохие чайники на год зайца, ко мне пришло письмо от организатора примерно такого содержания: «Юля, у Вас хорошо с английским, я Вас приглашаю в Шанхай». Они каждый год приглашали по пять художников со всего мира на сейшн. А я учила конечно английский, но могу сказать только «май нейм из Юля». Но ехать надо! Катя Сухарева нашла в моей партии двух эстонок, которые говорят по-русски и по-английски и попросила: «Юля по-английски ни бум-бум, вы ей там помогите». И была великолепная поездка, в которой я обрела новую подругу из Тайваня, мы чудом нашли общий язык из обрывков фраз, живя в одном номере. Нас возили туда-сюда, как дорогих гостей по огромному мегаполису. То к художникам, то к галеристам, то на открытия выставок. Китайцы любят тебя как посаженного генерала возить. И ресторатор таким образом создавал себе музей чайников. Сейчас проект закончен. За двенадцать лет хозяин собрал достаточное число экспонатов со всего мира. Можно приехать в Шанхай и прийти в этот музей, он открыт. Пока музей строился, художникам было интересно и мы могли заработать, он покупал по несколько вещей сразу, ещё чайники бились по дороге на почте. Иные, как Юля Репина, продолжают делать чайники каждый год, уже просто для себя. Так что у меня остались не самые удачные, лучшие уехали в Шанхай.

А вот эту пирамиду подушек все любят, ее даже однажды на выставке в Мухе купили американцы за нормальные деньги. Но не смогли ее вывезти из страны. Покупатели попросили чтобы отправкой занималась я, но выяснилось, что перевозка обойдется в цену покупки и я все встало. И я решила, что работа и в студии неплохо смотрится.
Вот еще: майолика для Эрмитажа — моя любовь!

П.Д.: То есть то, что мы видим в сувенирах Эрмитажа, это твоя работа?

Ю.К.: Да.

П.Д.: Удивительно! Расскажи.

Ю.К.: Я же пятнадцать лет этим занимаюсь. Жил-был Игорь Бабанов, тогда начальник отдела инноваций в музее Эрмитаж. Мы с ним познакомились на Ленэкспо со студенческими работами в допотопные времена. Подошел ко мне человек и говорит: «Здгаствуйте! Я так гад Вас видеть! Как здогово, то чем Вы занимаетесь!» и так далее. Вот они начали создавать тогда сеть магазинов, а я писать для них майолику, они ее утверждали как копии. Так я с ними и работаю все эти годы. Игорь потом ушел оттуда, построил себе в Индии гостиницу и стали они со своей женой моими друзьями на долгие годы. В какой-то момент он сказал: «Всё, мне надоело, хочу жить в Индии!».

Учитывая сколько лет я пишу майоликовые тарелки можно смеяться, когда я говорю о неусидчивости. Майолика это огромные тиражи. Мне говорят, фотографируй! И я уже сделала мультик из копий одной и той же тарелки. Мне больше всего нравится как меняются выражения лиц персонажей в зависимости от настроения в котором я выполняла работу! Даже была идея записывать, что со мной было, когда я писала тарелку Баптисты Белла и ставить на оборотной стороне тиражный номер, потому что по лицам видно: вот Клопова злая была, вот весёлая. Копии бесконечно меняют своё выражение. Я подписала так пятнадцать штук и отпустила затею. Ну не люблю я фотографировать свои работы, я люблю процесс!
Ещё я обожаю, когда у меня что-то не получается! Потому что тут у меня наступает свобода. Речь о производственном браке во время изготовления майолики например, это же и о спонтанности к которой я стремлюсь, она сама ко мне нисходит через технический брак. Вот эти тарелки на кухне по стенам, которые я люблю всеми силами, они про это. Это то, что у меня за многие годы НЕ получилось. Как только у меня выходит брак, значит я могу сделать все что угодно, мне они нравятся, потому что они живые. Специально я так делать не буду. Есть конечно в процессе всегда творчески подход, решу: буду писать косичку в прическе по-другому на этот раз и пробую. Потом наступает период для эксперимента в другой части рисунка. То есть я все равно привношу новые фишечки в давно отработанную схему, я все равно не могу их делать безэмоционально. Нахожу новую затею и играюсь.

Когда я начинала писать тарелки, на одну уходило день-два, а теперь я пишу тарелку за два часа. Недавно в Эстонии показывала мастер-класс, очень боялась, что не смогу говорить, всегда волнуюсь на публике. Меня однако поразило, что людям было интересно! И я долго не понимала в чем фурор… но есть догадка: на Западе перестали рисовать, а я умею рисовать, к примеру, лица. Когда кто-то рисует человека, для них там это неописуемое мастерство. Кстати, в майолике самые ходовые тарелки это свадебные портреты. Люди покупают людей. Мы за долгие годы пытались менять ассортимент, брали тарелки которые мне лично казались интересными, гротески например, еще что-то. Кстати, я долго болела гротесками. Короче, есть что-то завораживающее в этих свадебных портретах.

П.Д.: Может искусство ХХ века перекормило зрителя дегуманизированными формами, избавлеными от всего человеческого, и хочется вернуться к человеку?

Ю.К.: Да хрен его знает. Я и то и другое люблю. В общем, я мечтаю о выставке майолики. Общаюсь с Олегом, который от ваших книжных магазинов, он же открыл магазин «Мост» на Мойке 58. У него там есть выставочное пространство.

Вот рисунки Маши Усовой. Вот еще работы для города Цзыбо. Очень интересно, когда художники собираются вместе и работают, это дает много человеческих впечатлений. Мне вообще больше нравится путешествовать, если есть возможность работать на месте по специальности. Пляж как вид отдыха я вообще не люблю. Но если можно приехать и там еще и полепить, это для меня лучше всего. Обожаю Рим, к примеру, не знаю удастся ли там поработать. Но я мечтаю поэтому попасть в Фаэнцу. Чтобы было и дело и тело.

П.Д.: Если бы ты встретила себя 20 лет назад. Твои действия.
 
Ю.К.: У меня есть тарелка с моей первой выставки. Я каждый раз когда на нее смотрю, думаю: всё в моей жизни было не зря, вижу свой профессиональный рост и мне это нравится. Так что себе двадцатилетней давности завидую только по здоровью. Посмотри на эту тарелку, ведь это ужас?! Но и ее я люблю, помню скольких трудов она мне стоила и вижу в чем разница между началом творческого пути и тем, что сейчас. Она мне об этом напоминает. И себе двадцать лет назад я не завидую. Сейчас мне в моём понимании гораздо интереснее, двадцать лет назад совсем была дурочка. Во многом развилась благодарна людям, которые меня окружают, спасибо маме за то, что она меня воткнула в профессию, так как у меня не было особого желания идти этой стезёй. Есть и элемент удачи, что все эти годы рядом оказывались люди, которые меня направляли, помогали. Мне кажется, всё через людей у меня получилось, через общение.

П.Д.: Что для тебя «Современное искусство»?

Ю.К.: Я им сильно интересуюсь, исследую его. Что-то нравится, что-то нет, но это новый формат искусства.
 
П.Д.: Сейчас спорят еще и вокруг самого термина, кто-то говорит, что не бывает современного и несовременного искусства, а как ты считаешь?

Ю.К.: Наверное, всё, что делается сейчас это и есть современное, но похоже дело не только в этом. Наверное это то, где есть некое открытие, как изобретение. Что-то технологически новое, концептуально. Ведь современное искусство необязательно изобразительное, ведь термин охватывает и литературу, театр и другие виды искусства. Просто это формат, которого раньше не было. Наверное речь о находках, новых прочтениях. Какое-то поступательное движение требуется, чтобы говорить о современном искусстве. Оно должно отличаться от того, что было. Хотя всё уже было… Но всё равно должен быть эффект новизны, новое прочтение.
 
П.Д.: Смешной вопрос: художник и вещества. Как дела обстоят у тебя, как на это смотришь?

Ю.К.: У меня сплошные тут вещества: стекловолокно, глазури и т. д. В какой-то момент мне кажется я могу на текстиль сорваться, т. к. мне это близко и интересно. Недавно увидела в Instagram художницу, она плетёт живой травой, она при этом изучает почву, создает разные текстуры. Тексты ее на немецком, так что опять переслала подруге Юле на перевод. Понятно, что там научный базис есть, но и визуально это убедительно. Мне нравится, что она творит из живой материи, которая формирует мои любимые структуры. У нее противоположность французскому парку, она не мешает живому расти.

П.Д.: Вопрос ушел в область химии на производстве. Но он был о другом.

Ю.К.: Вино люблю, наркотики нет, рок-н-рол тоже люблю.

П.Д.: Художник и интернет. Есть что-то добавить?
 
Ю.К.: Коронавирус высвободил время, оно оказалось продуктивным. Мы на кафедре создали онлайн-галерею. И свои работы я назвала «Вирусы». Участвовала в open call’ах, что-то коллеги подбрасывали. Мне раньше было лень искать конкурсы и подачи своих проектов для художников в интернете. Я занималась выставками среди своих, а в более массовых не участвовала. Конечно, когда я начала путешествовать, стал развиваться Facebook. После поездки в Китай в 2011 году через него мы бешено дружили с новыми знакомыми, я поняла как приятно видеть других художников со всего мира. Потом я вынуждено пришла в Instagram. Поняла, что в этой стороне жизни надо участвовать. Вступила в Международную ассоциацию керамистов, куда меня пригласила Ирина Разумовская. И она же мягко дала понять, что фото моих работ не того качества, нужно лучше. Обратилась к Максу Нестерову и мы сделали нормальные фото, которые мне нравятся. Он смог увидеть в моих работах то же, что вижу я. Именно их я использую в публикациях. Тогда поняла как важно делать качественные фото своих работ. Но сама не могу: снимать объём очень сложно, а ведь в керамике еще есть и цвет и фактура поверхностей. Аппаратура сама по себе не спасёт, нужно умение, навык, глаз.

П.Д.: Нужны ли творческие союзы художнику? Ты состоишь в Союзе?

Ю.К.: Да, состою. Вот в двух уже. Я даже полюбила Союз художников Петербурга, за людей, которые там держатся на голом энтузиазме, не получая никаких денег. Они пытаются держать марку. Конечно, по-моему, структура это умирающая, понятно почему она была создана в своё время. То была другая система управления государством. И тогда это было правильно, а сейчас это рудимент, который безусловно нам, художникам, продолжает помогать жить. Ведь мастерские это подарок, иначе кто и где бы делал свое искусство?
Керамистов стало очень много. Я сейчас работаю на ул. Лифляндской у Александра Васильевича, там и Инна Русадзе с Лешей и Осинин Андрей, брат Юры Осинина. Керамистов то много, они находят где разместиться. Но вот у нас за стеной размещается коммерческая мастерская сувенирной керамики, которая делает свинюшек-поросюшек, так у них дела идут в гору, они расширяются! Но то, что они производят это ужасно. Но народ это «ест» и пока народ это ест, они будут производить свои сувениры.

П.Д.: Художник и политика. Как у тебя?

Ю.К.: Речь про акционизм? У меня никак. Просто нет. После событий в Академии, когда студенты боролись за лучшую жизнь, всех этих переворотов. После этого у меня отбилось навсегда желание в подобном участвовать. У меня есть своя позиция, я переживаю, но принципиально нигде не состою. Новости я читаю, но стараюсь от них абстрагироваться, потому что меня это заводит, но это лишний завод, он мне мешает жить.

П.Д.: Что тебя занимает помимо творчества?

Ю.К.: Путешествия! Люблю их и страдаю от невозможности ездить. Каждый год я уезжала. Рассчитала время, которое мне требуется для отдыха — три-четыре дня, максимум неделя. На такой срок я легко спонтанно срываюсь и лечу. Заранее я не люблю планировать.

П.Д.: Тебе интереснее культурный туризм или природа?

Ю.К.: Безусловно культурный. Про детство я рассказала не всё. Мои родители были туристы. Живя в Сибири я побывала довольно во многих местах. Мы бесконечно ходили на избу в тайгу, брали лыжи. Потом ездила к маме на Алтай. Брат и сейчас активно занимается туризмом. Красивой природы я детстве хлебнула достаточно. Причем очень красивой и я помню как первый раз была в горах на Байкале, мне понятна фраза «лучше гор могут быть только горы…». Брат меня водил в окрестности горы Актуру. В общем этого мне хватило и сейчас меня занимает иное: Италия, Рим, Флоренция. Очень хочу в Венгрию. Ездили с керамистами в Канны, на Лазурный берег по местам Пикассо. Тоже с выставкой. Это было счастье, все свои, французы показывают страну изнутри. Вот всё это мне очень нравится, когда ты не чувствуешь себя «понаехавшим».

П.Д.: А в Венгрии хочешь на производство? Жолнай, Печь?

Ю.К.: Нет, просто поехать. На симпозиумы я как-то обычно спонтанно попадаю, специально не ищу их.

П.Д.: Когда ты бываешь счастлива?

Ю.К.: Даже не знаю. Это же секунды обычно и осознаются они уже после. И я пытаюсь фиксировать такие моменты. Когда-то меня этому научила мама со своими друзьями, когда они прятались в горах в скальных щелях. Я ее спрашивала: «мама, зачем в скалках-то прятаться?». И она мне говорит: «тебе потом это поможет в жизни в плохой момент». Я спрашиваю: «а что я должна делать?». Мы как раз тогда преодолели тяжелый переход в окрестностях Байкала, открылась красивая панорама заснеженных гор. Она: «запомни этот вид, сядь в щель и попытайся в памяти эту картину восстановить. И если тебе будет в будящем тяжело в жизни, ты эту картинку из памяти вызывай». Паш! Это работает всю мою жизнь! Когда я понимала, что не справляюсь с эмоциями, я вдруг говорила себе «иди в скальную щель». И я вспоминаю эту умиротворяющую картину.
Опять же за работой. Когда лепила вот этот «квадратный метр" — была счастлива. Когда чувствую, что переживаю миг счастья, то пытаюсь зафиксировать, но это надо успеть себе сказать: вот оно, лови! И оно падает в копилку начатую в тех горах.

 П.Д.: Где зритель и покупатель может найти твои работы и тебя?

Ю.К.: В соцсетях. Теперь даже когда на международный конкурс подаешь заявку, тебя просят прислать не только биографию, фото работ и их описание, но и ссылку на твои профили в соцсетях. По мере возможности веду свой Instagram, я есть на Facebook, но он скорее для развлечения и наблюдения за другими. А работы можно посмотреть до ноября в Мастерской Аникушина на выставке «Здесь могло быть ваше название». Мне выставка нравится, нравится и выставочное пространство, там работают интересные ребята, они горят своим делом, играют, думают, творят. Мне с ними было очень приятно работать.